Трансы сосут сами у себя итрахают в арус себя


Цветные дожди вскипают звериными криками, моя растянутая грудная клетка вибрирует от какофонической подкожной перкуссии, все чувства поруганы красной рапсодией, что парализует, ротовое отверстие маски оргазма мелькает там, где тройная шестерка сосет шебуршение ангельских крыльев бархатной аннигиляции над каровыми озерами цвета диссонирующей кожи, полыхающие тюльпаны выстреливают из куколки кошки, как пластинка, крутятся привидения, ослепленные фейерверком брюшных штормовых жуков, кателептическая колыбель сзывает фуксиновые фобии, бродяги мокротных шпилей буйствуют в медленно истекающих кровью широтах драконов, горгоний грабеж в аляповатых видеокоридорах, опаловые скарабеи пляшут тарантеллу на улитке джиннова головокруженья, титанические газовые гравюры заряжают опийное равноденствие проклятым гиацинтом, все зловеще сползается в тень студенистой долины.

Сгустки древнего семени катятся, словно мраморные шары, по надгробной плите моего лица, патрулируя сад свиных черепов, я целую клейкие очи собаки, покрытой шерстью из мух, чумовой провозвестник Великого Мастера, что грядет в паланкине из почечных крыс и ожившего сумасшествия. Я нападаю, внюхиваясь в мутные воды девки, мои передние лапы шлепают по ручейкам, исчертившим ее раскрытые бедра, потом мое нежное рыло вторгается в алые вздутые губы ее влагалища, пропахивая борозды, откуда валятся слитки освежеванного лотуса во плоти.

Трансы сосут сами у себя итрахают в арус себя

С деревьев сыплется лишайник экзорцизма, яды доминируют. Ненависть, первозданный яд, продувает галлюцинозный ад; горные пики приветствуют перводвигатель. Сопоставлены с гребешками индюшек, сии иссечения, очевидные как аксиома, составляют кинетический чепчик для моей пещеры игрушек.

Трансы сосут сами у себя итрахают в арус себя

И я один должен их накормить. Время есть цикл, на время которого все звезды изгнаны. Третья старуха, сев по-турецки в тесном дверном проеме, наизнанку вывертывает черную кошку и срет на нее, отрывает ей шею и берется наяривать строгий ноктюрн на параболе ребер, удваивая весь вой.

Ликование четок гробов, повешенных куриц, крапленых хореографией богоубийцы. Линяющая туча испаряется под замирающий туберкулезный реквием, исполненный на арфах из кишок холерных свиноматок, Завет Залупного Забвения в ключе некрофилии, возвеличенный раскатом допотопных барабанов смерти.

Мои печальные ключицы из металла лезут по цепям из гелия, опущенным с покрытых медом скал Сатурна, трупы выпрыгивают из цистерн с мочой на грохот падшего астрального плода, души в расфокусе урчат кишечной индустрией, золото, шипя, сочится из печенок дьявола.

Жертвоприношение двенадцати апостолов сдувается в последний проблеск солнца, суррогат рассвета; судорожная трясина топит барочные баррикады из сваренных вместе силуэтов молокососов, деревянную готику ледникового периода, простреленную живым страхом.

Земля есть синюшное плоскогорье, взрытое вихрями рвотных эфиров, покрытое оспинами бесполезных кратеров, где полуслепые насекомые чертолюди с пеньками рогов проклюнувшихся антенн пытаются заточить в фонарях теплотворную слякоть кружащихся углей, порождение бога, принесенного в жертву, чей сажожрущийся змей всех святых — венок, приколоченный к решетке из бедер, опускным воротам садов Тиффожа.

Первобытная печь голосов, фиолетовых и зеленых, фимиам смерти. Их женщин трахают и жрут бродяги-росомахи, хищные лисицы рвов с четырьмя вертящимися челюстями полых игл из слоновой кости. Ночь — скотобойня, где мои вены вскрыты в адском пламени экзорцизма.

Катарсис, оргазм экскрементов, зарубив меня, бросает труп в своей зловещей полутени. Овраг-невидимка струит аромат дефлораций. Семя, вскипев, затопляет заколотый анус, пока отлетает дух; двойственная смертность, что дырявит занавес магнолии.

Их бредовые губы давили мякоть греховных плодов — Смерть с тремя развращенными головами. Пируйте ж моим кровеносным мясом, либидонозными эликсирами, если страждете слиться с ядовитою жизнью взамен ее сохлой тени. Рассеки третий глаз, дай свободу весне микрокосмов, каждый их коих кричит о чертах трансмутации, лужах психической протоплазмы.

Телепатический трилобитный циклон, примитивные судороги. Расстройство гниющих чувств запускает несвязность размерностей, неограниченную экстравертность, гелиотропную эстетику целых эонов доисторических сумерек, возгоранье адов в полярных пустынях, похороны любых часов.

Розовый свет осциллирует над карнавалом анархических конфигураций в окончанье небес, погребальным кострищем древних закатов. Геноцид, океаны огня, небеса, почерневшие от несущих чуму паразитов; земля, что расколота трещинами, в коих кишат перепончатокрылые дьяволицы, глашатаи чудища в шлеме из треснувшего аметиста, чьи задние яйцеводы выделяют зародыш целой тысячи осутаненных утр.

Колыбельный созыв фуксиновых фобий, кочевая спираль в истекающих кровью горгоньих широтах, тарантелла опаловых скарабеев в улитке кружащего голову видео; все сползается в тень студенистой долины. За пределами этой гробницы болезни лежит игровая площадка жертвенных смоляных лялек.

Я спускаюсь осколками, рука чужака рвет за цепь свинцовую пробку, открывая наклонную розовую дыру, что смазана скороспелым салом. Жертвоприношение двенадцати апостолов сдувается в последний проблеск солнца, суррогат рассвета; судорожная трясина топит барочные баррикады из сваренных вместе силуэтов молокососов, деревянную готику ледникового периода, простреленную живым страхом.

Мои Искусства присосались к ночи, астральные мольберты раскрываются и кровоточат на епархию карликов снарядами сумрачного истока, вспахивая зоны пораженья, где фантасмагории обрезанного мозга тычут мятежами в рожу. Это странное видение трансформирующихся серийных убийц послужило основой для Вожделения К Молнии, устрашающей новеллы, выход которой был запланирован осенью года, но которая до сих пор так и не была написана.

Расплющены внутренним сжатием, строгости сатанеют. Ковчеги, везущие партии кожи сырым стражникам страны мрака, закачались от пьяного карго, мистические мистрали приносят споры забытых пустынь, эпитафии фараонов. Вопль горна, дурные моря, что штурмуют твердыню омаров, потерпевшую катастрофу на дряблой скале полуострова, хохот кошачьих и экстаз крестовых костей, гордый гимн наутилусу, скрежет дуэли металлов, траектория отвращения, колени жреца, скребущие бронзу, болтовня языков секс-свинины и сперма соломенных пауков.

Странствующие сумасшедшие ставят пьесы теней перед бдительными деревьями, задрапированными в габардиновый грех и вареные птичьи кишки, приветствуя улюлюканьем универсум, расплющенный антистрофами звездного грома.

Повсюду лесные чащобы, что корчатся, переплетаясь. Путь, по которому я иду, соприкасается с сотрясением мозга, каталепсией, зреющей в отпечатках ног зомби, ведущих в долину вуду. Я расплющен внутренним сжатием. Клочья серебряной шерсти проступают сквозь голые мускулы, корни фолликул растут в костном мозге.

Мое зерцало разделено на бездонные, экстатические квадранты. Вскормлены приворотными зельями из засеянной колеи, наши безбрежные опустошения казнят деревни и дебильные полки тошнотного скота Христа, сгоняя жалобные светские отстои в убежища из мешковины и проказы.

Любовь — голова, кишащая свистом подвергнувшихся ампутации, что роятся в упырской зоне, ее рот — края выпавшей матки, извергающей плод убийств, колышащей усики баньши, зерна гнилого песка, содрогающиеся пни, молоко, которое скисло в зелень под заклятьями ненависти, уретритные сталактиты и дизентерию — тигель рептильных кукол.

Слова размываются и зияют змееголовым тампоном; медленно, будто тундра, я заябываю Альфу Бой-бабы до смерти. Охристые ладони ласкательно прижимают мне веки; наше уничтоженье становится жадною еблей череподавов. Мои последние строфы-послы — духи кожи восставших из мертвых, ввернутые в тела через анусы и влагалища, единственно верные ворота общенья; пиявки-посредники, что пируют в лобковых лесах преосвященного отвращенья.

Упав ничком в обетованные нарциссы, я слышу монолог метаболической луны, и чувствую ее глумливую этиоляцию и хитрость кальциевых дозняков, и вот мой таз отбрасывает волчью тень. Мое зерцало разделено на бездонные, экстатические квадранты.

Они вращают над кострами манекенов на вертелах, бросают кастеты в котлы с тушеными осами, делают гриль из печенок, замаринованных в гоноррейном иле. Церковные трупы дрочат друг друга, упав, как орлы с распростертыми крыльями, на скамьи, изготовленные из изысканно выпиленных костей сирот-инвалидов, глазируя съехавшую обивку вялыми выделениями, росписью слизней.

Журчащая умбра запрудила выход из моего пупа, грудинные щупальца сдергивают ожерелья, вскрыв амулет, что был заперт проклятьями сладострастья. Невыразимо возбужден сим описанием анальной дефлорации, я падаю на корчащийся торс.

Лоснясь от водянистого предродового битума, я совершаю акты зверства над окатышем, ведущие к возникновенью ощущения статичного полета сквозь космос, осязаемых негативов, фрикций фантомов при нуле температур.



Русское порно с е берковой
Мохнатая и волосатая пизда
Друг другу кончил в жопу
Порно мамочки на улице
Сиськи жопа баба
Читать далее...